Зинаида Гиппиус

«Осенью мачеха объявила, что я поступаю в пансион г-жи Ролль.Я всегда училась дома, к шестнадцати годам знала приблизительно то же, что знают все барышни моего возраста, но долговязый дядя Эдя, брат покойного отца, внушил мачехе, что я должна иметь диплом. Дядя Эдя приезжал к нам в Москву редко, притворялся дельцом и во всем решительно знатоком, меня терпеть не мог, а мачеха его уважала и слушалась. Каждый раз после отъезда дяди она становилась строгой, хотя и ненадолго…»

Медики не дают мне возможности работать в эти дни. Очень неприятно, что они этого не разрешают! Что же с нами случится? К тому же, крайне скучно просто лежать и ничего не делать. Поэтому я решил записать, как все это произошло. Сейчас я как будто стою на пороге новой жизни. Завершу обучение – и все проблемы будут позади! Возможно, меня оставят работать в университете, затем отправят за границу, ведь многие профессора считают меня талантливым в области политической экономии.

«– Послушайте, Райвич, вы не думайте: эта история не окончена. Я именно и прислан сказать вам, что она не может быть кончена. Мы еще вас станем судить.Ян беспокойно поднял глаза на товарища. Глаза были близорукие, черные и выпуклые.– Как судить? – проговорил он робко и глуховато…»

Потрёпанный письменный стол для занятий был сплошь заставлен книгами. Свет от лампы едва теплился. Девятнадцатилетний Алексей Ингельштет выглядел усталым и томящимся от скуки. Лицо у него оставалось почти по-детски юным — очень бледное, с лёгким розоватым оттенком на щеках, мягкое и нежное, почти девичье; волосы светлые, льняного цвета, тонкие, пушистые, чуть редковатые, завивались над лбом. В синих глазах неизменно читались живость и застенчивость…

Перед самым открытием занавеса доносится редкий, глухой колокольный звон издалека. Дикая лесная глушь. Небольшое светлое озеро с ровной, почти плоской гладью. У правого берега, заросшего камышом, тянется поляна; дальше начинается темная чаща. Низко на небе висит ущербный месяц, заливая озеро и поляну слабым, чуть красноватым светом. По поляне медленно, взявшись за руки, движется круг бледных, мутных, нагих русалок. Их напев такой же неторопливый и ровный, без печали; он перекрывает колокол, звенящий непрерывно, но стоит русалкам на миг умолкнуть — звон становится гораздо отчетливее. Танцуют не все: несколько русалок постарше сидят у кромки воды, опустив ноги в озеро; другие пробираются среди камышей…

Осенью мачеха сообщила, что меня отправляют в пансион госпожи Ролль. До этого я училась дома и к шестнадцати годам знала примерно то же, что и большинство девушек моего возраста, но высокий дядя Эдя, брат покойного отца, убедил мачеху, что мне непременно нужен диплом. В Москву он наведывался редко, изображал из себя делового человека и всезнайку, меня на дух не переносил, зато мачеха его уважала и во всём ему доверяла. После каждого его отъезда она становилась строже — правда, ненадолго…